Этот день мы забыть не сможем никогда
Я помню тот день до мелочей. Счастливые дни забыть невозможно. Вечером 29 сентября пресс-секретарь президента сообщил, что завтра в три часа дня в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца состоится церемония подписания договоров о вступлении в состав России новых территорий. За это право мы сражались долгих восемь лет. Верили, надеялись. Казалось, теряли и веру, и надежду. И снова верили… Восемь лет жизни в непризнанной республике. Восемь лет веры, надежды и любви.
РУССКАЯ ВЕСНА
Русская весна. Четырнадцатый год. Мы выходили на площадь. Мы протестовали. Мы ждали. Мы верили, что всё случится быстро. Ну месяц, ну два, максимум – три. Придёт большая страна, заберёт нас, как забирают своих, потерявшихся в буре политических страстей родственников. Так вернулся Крым и Севастополь.
Мы верили, что так должен вернуться Донбасс. И закончится АТО – так Украина стыдливо называла войну в Донбассе.
Не закончилось. Месяц превратился в год. Год – в два. Два – в восемь. Восемь лет ожидания. Я за это время научилась отличать по звуку «Град» от «Урагана», запомнила, какая стена в квартире несущая и за какой можно спрятаться, выучила расписание обстрелов лучше, чем расписание автобусов. Автобусы, кстати, ходили хуже.
Русская весна. Четырнадцатый год. Мы выходили на площадь. Мы протестовали. Мы ждали. Мы верили, что всё случится быстро. Ну месяц, ну два, максимум – три. Придёт большая страна, заберёт нас, как забирают своих, потерявшихся в буре политических страстей родственников. Так вернулся Крым и Севастополь.
Мы верили, что так должен вернуться Донбасс. И закончится АТО – так Украина стыдливо называла войну в Донбассе.
Не закончилось. Месяц превратился в год. Год – в два. Два – в восемь. Восемь лет ожидания. Я за это время научилась отличать по звуку «Град» от «Урагана», запомнила, какая стена в квартире несущая и за какой можно спрятаться, выучила расписание обстрелов лучше, чем расписание автобусов. Автобусы, кстати, ходили хуже.
И всё это время мы ждали. Не просто «когда-нибудь». Мы ждали именно этого. Дня, когда нам скажут: вы – наши. Не «почти наши», не «мы вас поддерживаем», не «мы вас признаём де-факто», а просто: вы дома.
МИНСКИЕ СОГЛАШЕНИЯ
А ещё был «Минск». Боже, как мы его ненавидели и как в него верили. Сначала. Когда европейские лидеры мотались между столицами, мы думали: всё, сейчас остановят. Сейчас будет мир. Но потом начали читать пункты. «Особый статус». «Амнистия». «Выборы». Мы смотрели в телевизор и смеялись. Горько так, до слёз. Какие выборы, если на наших улицах будут те, кто нас бомбил? Какой особый статус, если нас хотят задушить в «братских объятиях» Украины?
«Минск» был для них бумагой, которой они затыкали дыры в своей совести. А для нас – очередным обманом. Очередным «подождите». Пока укронацисты в тёплом Минске пили кофе и подписывали протоколы, у нас, в Донецке и Луганске, снова гибли люди. Снова рвались снаряды. Снова матери хоронили своих детей.
Минские соглашения не принесли нам мира. Они принесли нам только одно горькое понимание: нас не хотят слышать. Нас хотят только сломать. И именно тогда, глядя на эти бесконечные фарсы, мы окончательно поняли: надеяться не на кого. Только на себя. И на Россию.
ОРДЛО
Знаете, что самое смешное в непризнанной республике? О, вы знаете. Всё. Абсолютно всё. Ты живёшь в стране, которой нет ни на одной карте мира. Твой паспорт – книжечка, которую не примет ни одно государство на планете. Ты не можешь поехать в отпуск. Ты не можешь открыть счёт. Ты – призрак с пропиской в ОРДЛО: отдельные районы Донецкой и Луганской областей. Так нас называли в Киеве.
И при этом ты ходишь на работу. Покупаешь хлеб. Ругаешься с соседкой из-за парковки. Женишься. Рожаешь детей. Дети идут в школу, учат историю государства, которого формально не существует. Твой ребёнок сдаёт экзамены, получает аттестат с печатью, которую нигде не признают. И ты улыбаешься, гладишь его по голове и говоришь: «Молодец». А про себя думаешь: куда ты пойдёшь с этим аттестатом, сынок? Куда?
В этом и была наша ирония. Мы жили всерьёз в мире, который все остальные считали иллюзией. Мы любили, хоронили, праздновали Новый год, сажали помидоры на даче, пока за Северским Донцом было тихо. Мы были самыми настоящими людьми в самой ненастоящей стране.
В феврале двадцать второго наши республики официально признали. Мы стали не ОРДЛО, с экранов телевизоров нас перестали называть территорией Украины. Но это было всё равно не то. А потом началась СВО. И в душе снова появилась надежда.
РЕФЕРЕНДУМ
Третьего июля объявили о полном освобождении ЛНР. Это был праздник, это была общая победа наших армий. Но вопрос «что дальше?» продолжал висеть в воздухе. Когда через два месяца объявили о референдуме, я сначала не поверила. Я боялась произносить это слово вслух, я боялась сглазить. Смешно об этом вспоминать, но это было действительно так.
Голосование шло несколько дней. Двадцать третье, двадцать четвёртое… Я пошла в первый же день. Стояла в очереди, чтобы поставить галочку. Одну маленькую галочку в графе «ДА». Я думала о тех, кто не дождался. О тех, кто погиб, приближая этот миг. Я голосовала за тех, кто стоял со мной рядом на площади возле СБУ, кто защищал меня на блокпостах. Кто погиб в Новосветловке и Хрящеватом, у Счастья и в Первомайске. За тех, чьи имена выбиты на мемориалах.
Я её поставила. Писала так аккуратно и чётко, чтобы у тех, кто будет считать бюллетени, даже мысли не возникло, что я проголосовала против.
Я вышла на улицу. И стояла, и плакала. Прямо на крыльце школы, где был участок. Плакала и не могла остановиться. Мимо проходили люди. Некоторые тоже плакали, некоторые улыбались, некоторые просто стояли и смотрели в небо, будто впервые его видели. Небо было луганское, наше, голубое, чистое, высокое небо. Мне казалось, что оттуда, с небес, на меня смотрят те, кто не дождался. Но они сделали всё, чтобы этот миг наступил для меня.
А потом наступило 30 сентября.
МЫ ДОМА
Я смотрела телевизор. Не то чтобы я верила телевизору – за годы жизни под контролем Киева я вообще разучилась верить чему-либо, кроме собственных глаз и ушей. Но тут я смотрела. И когда сказали, когда подписали, когда это стало по-настоящему – на бумаге, с печатями, которых не отменят завтра утром, – я поверила и выдохнула. Мы стали гражданами. Настоящими. С настоящим паспортом, который можно показать на границе –и тебе не скажут «что это за бумажка?». Мы стали частью большой страны. Не призраками. Не черновиком. Людьми с адресом, гражданством и правом на существование, которое не нужно доказывать. Мы перестали быть никем. Мы дождались.
Сейчас я – гражданка России. Луганские дети – граждане России. И в их свидетельствах о рождении теперь стоит страна, которую можно найти на карте. И это, может быть, самое важное. Что наши дети больше не «дети из непризнанной территории». Они просто дети. Из России. Из Луганска.
Светлана ЛИСОВСКАЯ
Фото: Егор КИЛЬДИБЕКОВ
Источник: donetskmedia.ru
